Евгений Евтушенко: «И всё равно - поэт...» (2003)

Евгений Евтушенко
10:04, 10 Апрель 2017

Евгений Евтушенко прожил завидную жизнь. Мало кто из поэтов ХХ века был так же знаменит.

И уж точно, никто не объездил столько стран – более  сотни. Также вряд ли отыщется поэт, испробовавший свои силы в таком количестве видов искусства: на его счету – тексты к многим десяткам песен, киносценарии и пьесы, сыгранные роли и снятые фильмы… А ещё – романы, как  литературные, так и  житейские; одних жен – пять…
Так что не удивительно, что он уже при жизни  стал легендой.   
И одесситами,  которые в 2003 году до отказа заполнили зал Русского театра, где прошел творческий вечер тогда  «всего лишь» 70-летнего поэта, Евтушенко воспринимался именно как «живая легенда». Что и обусловило начало, да и продолжение нашей с ним беседы, которая теперь, после смерти поэта, приобрела  историческую ценность…        
«И ЛЕГЕНДА МЕНЯ НЕ УБЬЁТ!»
Евгений Александрович, каково быть «живым классиком» и «ходячей легендой»?
– У меня когда-то были такие строчки ...
... лица окажутся былью,
Иль легендами быль обовьёт,
Но и сплетни меня не убили,
И легенда меня не убьёт!
На своём веку я видел всего нескольких гениальных людей. Их вообще немного. Даже можно сказать, что знаменитых людей больше, чем гениальных. Но знаменитые – не самые гениальные люди. Я, например, помню сибирскую станцию, когда меня направили в эвакуацию из осажденной немцами Москвы. Я добирался туда четыре с половиной месяца. Когда перевалили за Урал, у меня деньги все кончились и я пел. (В кино я сделал так, что герой играл на скрипке, а я никогда не играл на скрипке, у меня просто есть фотографии где будто играю на скрипке). И я пел репертуар вагонных песен за кусок хлеба, за несколько рублевок. И сидела бабушка в углу, и она достала из-за пазухи завернутую пайку хлеба (пайка черного хлеба – 400 грамм) и разломила ее пополам. Я запомнил как она гениально разламывала хлеб. Так может разламывать только человек, который знает цену хлеба. Она завернула крошки с морщин своей руки. И я ей спел «На кирпичиках я родилась» - одну из песен моего репертуара. Тогда она достала опять завернутую в платочек свою половину и дала мне половину своей половины. Вот она была для меня гениальна... Она оказала на меня, может не меньшее влияние, чем Пушкин –в  формировании моего характера.
Моя мама... Я маму потерял в прошлом году, ей исполнился 91 год, но я ощущаю какое-то ее присутствие, не знаю где, но во мне, во всяком случае, часть ее совести. Не то, что я постоянно думаю: а что бы сказала моя мама? Но она мне привила какие-то принципы...
Меня вот спрашивают: почему вы столько писали о еврейской теме? У моей мамы и у моего папы не было ни капли еврейской крови, но у нас в семье была атмосфера, в которой нельзя было сказать, грубо выражаясь, какой он «чучмек», и вообще унизить человека какой-либо национальности. Сразу такие люди оказывались за бортом нашей семьи....
Вообще, порой бывает так, что человек проходит в жизни два испытания: испытание на признание, когда его никто не знает, а потом испытание признанием. Некоторые проходят первое испытание, но не могут пройти второго. Вот Шолохов, например. Я не согласен с Солженицыным насчет того, что «Тихий Дон» - плагиат. Доказательство Солженицына - что потом Шолохов ничего подобного не создал. Бывает такое со многими людьми, даже с самим Александром Исаевичем случилось. Дело - в другом...
Если б Шолохов просто где-то там восславил бы Сталина, ну что делать; даже у Пастернака и Мандельштама были такие строки, хотя литературоведы не любят об этом писать. Даже Шостакович сделал много таких заявлений, которые не делали ему чести. Но он думал о своей семье, родных, которые были заложниками, когда он уезжал за границу. Такая эпоха была... Но Шолохов призвал к расстрелу так называемых «врагов народа», и после этого его как подменили. Мапа и папа мне говорили, что наказание Божие - оно не где-то ТАМ, оно на ЭТОМ свете..
А вообще у настоящего человека искусства, и не только искусства, нет времени думать, насколько он велик - он занят разными замыслами.
«ПРОСТО ПОЭТОМ БЫТЬ НЕЛЬЗЯ»
Если бы у вас сегодня родились эти знаменитые строчки: «Поэт в России...», как бы вы их продолжили?
– Точно так же. На меня нападают за эти строчки: «Поэт в России больше, чем поэт», меня обвиняют, что я как бы унижаю этим профессию. Мол, разве не достаточно быть просто поэтом?. Но дело в том, что просто поэтом нельзя быть. Между прочим, это относится и к ученому, композитору, любому творческому человеку. А мне критики мои заявляют, что их не интересует политика. Но что значит: «настоящий поэт выше политики»? Посмотрите, ни один человек из молодого поколения не написал ни одного произведения о 1993 годе, о расстреле нашего парламента, а ведь это была мини-гражданская война. Так вынужден был Евтушенко написать...
Молодое поколение больше всех задевает чеченская война, но никто из них ничего не написал об этом крупного. А я и написал об этом на второй день как узнал, и несколько раз выступал на эту тему. Я ведь читал «Хаджи Мурата», и понимал, что это будет за кровопролитие. Потому я отказался от ордена, который должен был вручать мне Ельцин... Как это можно: вообще об этом не писать?!
А почему же так происходит, по-вашему?
– Потому что они трусят! Они знают, что за Слово продолжают убивать, и ваш брат – журналист больше всех это видит...
Пушкин, никогда бы не стал Пушкиным, если бы у него не было этого: «Товарищ, верь, взойдет она...». Сейчас у нас делают попытку заменить Пушкина как знамя русской поэзии Фетом. Хороший поэт. Но я сейчас делаю трехтомную антологию «Десять веков русской поэзии» и прочел мемуары Фета. Какой неинтересный был господин, неувлекательный, хотя поэт настоящий. Когда я открываю газету того времени и читаю там о Лиссабонском землетрясении или о голоде и восстании крестьян, а рядом даже нравящеяся мне стихи «Я пришел к тебе с приветом», не возникает большой любви и желания сказать, что Фет – великий поэт... Сейчас у молодого поколения тем более нет  Поэтов... Хорошо, что есть Вишневский, очень милый парень, который придумал жанр одностишья и развил его. Очаровательно, остроумно, но он не может быть национальным поэтом, понимаете?! Вот Игорь Иртеньев, очаровательный парень, я его стихи включил в свою антологию. Но он не может быть увлекающим примером...
А в чём же дело? В самих поэтах, или, всё-таки, в эпохе?
– Политика – мировая, не только наша – не даёт никаких идеалов и образцов в силу ограниченного прагматизма, в силу того, что никто из нынешних политиков не является философом, и даже просто не показывает пример порядочности. Вы обратили внимание, что политики почти не употребляют слово «совесть»? Ну, хоть бы лицемерно притворялись, но они просто забыли это слово!
Нам нужны идеалы в обществе. Но нельзя искусственно создать русскую, украинскую или американскую идею, все это чушь. Идея вырабатывается личным примером. Вот Сахаров - это национальная идея. Его теория конвергенции - лучшее, что существует. Идея очень простая, доходчивая: взять все лучшее из мира частной инициативы минус преступления капитализма, его заблуждения, пошлость, вульгарность, и взять все лучшее из идеи социализма минус опять-таки преступления и вульгарность...
А то на американцев набросились, что они якобы нам поставляют вульгарность. Это кто научил нашу попсу петь такие песни, американцы? Мы сами – поставщики вульгарности, только не достигшие еще такого международного уровня, может быть, к счастью. Мы не выдержали испытания свободой. Наше время, сегодняшнее, к сожалению, не дает никаких романтических примеров. И тогда молодежь хватается за лживую романтику неонацистов, нацболов... Это не означает, что ребята на самом деле законченные фашисты, они брошенные люди, им никто не подает хороших примеров. Ими заниматься нужно, вдохновлять их чем-то. И на этом фоне нападать на азбучную формулу«Поэт в России больше чем поэт»?! Это нападение – самозащита людей, которые боятся гражданственности, бояться защитить других людей.
«БЕДА, ЧТО У ОБЩЕСТВА НЕТ ЦЕЛИ»
Вы сказали, что Россия не выдержала испытание свободой. Но, может это в какой-то степени естественный этап?
– Никакой это не естественный этап. Это – акселерация истории. Когда наши пенсионеры из политбюро испугались голосов из Чехословакии, что социализм должен быть «с человеческим лицом», они скомпрометировали самих себя. А какой может быть социализм без «человеческого лица»? Мне отец когда-то ещё в сталинское время сказал: «Ну, разве это социализм?» Просто в сознании некоторых людей ещё сохранились прежние представления...
Беда, что у общества не существует какой-то цели. Я не говорю, что люди должны загоняться, как в клетку, под эту цель. Жизнь меняется, у неё живой такой рисунок. Люди должны к чему-то стремиться. К чему? Во всяком случае, идеалы идеологии человечеству противопоказаны. Что такое идеология? Идеология – это насильственный индицируемый идеал. Если вы не следуете идеологии, то вы циник, антипатриот. Это было и в Америке, когда великого артиста Поля Робсона называли «антипатриотом». У нас было ещё хуже...
У людей должны быть идеалы, но не насильственные, а те, которые базируются на человеческих примерах. Вот Андрей Дмитриевич Сахаров был человеком, перед которым было стыдно... Это раздражало многих наших «больших китов» политики, даже многоуважаемого Михаила Сергеевича Горбачёва, к которому я отношусь как к хорошему честному человеку. Но и его раздражал Сахаров, потому что «будировал» совесть. Сахаров понимал, что в людях совесть должна быть. И что он говорил плохого, когда его освистывали, затаптывали? Он говорил, что нужно остановить войну в Афганистане. А афганский ветеран, потерявший обе ноги, когда выступал, оскорблял всячески Сахарова. За что? За то, что Андрей Дмитриевич не хотел, чтобы люди теряли ноги ни за что ни про что. Вообще, в каждом обществе должна быть должность – человек, перед которым совестно...
«Жить не по лжи», как призывал Солженицын?
– Да. Но Солженицын, к сожалению, националист. А национализм, любой – украинский или русский, еврейский или арабский – это всегда ограниченность. Он ограничен, этот человек. Сделал Солженицын великое дело. «Архипелаг ГУЛАГ», «Один день Ивана Денисовича», «Матренин двор» – это книги, сыгравшие огромную роль в истории. Он проявил личное мужество, когда вступил в схватку с государством, но его национализм приводит его порой к бестактности, назовём это так...
Давайте, я вам скажу больше... Если говорить о Пушкине, то, конечно, нет лучше поэта в России, а может, и на земле. (Нет, всё-таки, Шекспир, пожалуй, самый лучший поэт в истории человечества). Но и у Пушкина есть неприятные стихи. Я никогда не любил «Клеветникам России», «Нет, я не льстец, когда царю царю хвалу свободную слагаю»... Но Пушкин – живой человек. Он не притворялся и не навязывался никому в учителя и преподаватели, в нём боролись противоречия и т.д. А Солженицын... Когда он пишет о стихах, его суждения очень наивные...
«НО МЫ ВАС СДЕЛАЛИ СВОБОДНЫМИ»
Как вы относитесь к тому, что стали одним из основных объектов критики нового литературного поколения?
– Я об этом написал следующие строки:
Мы для кого-то были модными,
Кого-то славой мы обидели.
Но мы вас сделали свободными,
Сегодняшние оскорбители.
Я был народным депутатом СССР и горжусь тем, что первым внёс предложение об отмене цензуры как государственного института. Я горжусь тем, что первым предложил отменить такой оскорбительный государственный институт как выездные комиссии. Для меня великое счастье, что молодое поколение не знает, что это такое. Как это здорово! Миллионы граждан России сейчас бывают за границей в качестве туристов. Такого не было даже в самые лучшие годы царского времени. Когда я ездил по Европе со своим мальчишкой Лёней и со своей женой, мы всюду встречали вовсе не детей «новых русских», а ребят, которые что-то заработали, скопили, чтобы увидеть мир своими глазами. В Помпеях я встретил воронежских студенток; они приехали на каких-то обшарпанных автобусах, в которых спали, ходили с рюкзачками. Зато они могут посмотреть то, что наше поколение не могло.
Я горжусь тем, что сделал. А что я сделал? Я превратил свои собственные принципы 1955 года, высказанные в стихах, над которыми начали издеваться, когда я написал:
Границы мне мешают. Мне неловко
Не знать Буэнос-Айреса, Нью-Йорка.
Хочу шататься сколько надо Лондоном,
Со всеми говорить хотя б на ломаном...
Но не для себя я это сделал. Просто кто-то должен выходить первым. Мы пробивались сквозь «железный занавес», мы открыли эту дорогу новому поколению. Сейчас не всё хорошо, а некоторые вещи просто отвратительны в нашем «новом капитализме». Но, всё равно, какие-то вещи останутся из того, что мы сделали.
И учтите одну вещь. Новое поколение начало попытки уничтожить наше, условно скажем, «шестидесятническое» поколение. (Вы, может, не следили за этим, но у меня есть такие «евтушенковеды», они заботливо собирают все материалы). То есть, начали с «геростратифизма»...
Наше поколение – иное. У меня, например, было огромное количество учителей. Я дружил с поэтами-фронтовиками, ведь наше поколение, описывало войну глазами детей, и мы тоже в ней участвовали. В Сибири, в музее, хранятся деревянные ящики, которые служили маленькими пъедестальчиками, возвышениями, на которые становились дети, потому что до снарядов, которые изготавливали, не дотягивались руками...
Нужна взаимосвязь поколений, новое не может начинаться с «геростратифизма», с оплевывания всего и попытки зачеркнуть всех, кто перед. Было такое общество, ещё в советские времена, которое хотело поднять волну против «шестидесятников». И ЦК комсомола поддерживал их. Они устраивали вечера в библиотеках, где было написано: «Здесь состоятся общественные похороны Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной...» ЦК комсомола по близорукости не заметил, что там было написано дальше: «...поскольку все остальные давным-давно уже умерли». Когда они пришли к Дому литераторов и стали потрясать своими лозунгами «Мы пришли! Мы пришли!», то к ним вышел директор, Борис Филиппов, хороший человек, и сказал: «Заходите, пожалуйста». И вы знаете, что случилось? Они не знали, что делать...
«МОЛОДЁЖЬ ПОТЯНУЛАСЬ К СТИХАМ»
Как вы полагаете, возможно ли нынче возрождение широкого интереса к поэзии?
– Я продолжал выступать в самые плохие годы для поэзии. Это были 1992-93 годы. Я приехал в Сибирь, в Ангарск, и собралось двести человек в зале на тысячу. Но мне сказали, что когда приезжал Вилли Токарев, то чуть двери не разломали, а когда приезжал Спиваков, на сцене было больше людей, чем в зале. Тогда как раз блатные песни вошли в моду, Шуфутинский и вся эта отвратительная, наглая попса заполняли залы и эфир, пытаясь подменить собо абсолютной все...
Тем не менее, я был единственный из поэтов, кто не сдавался и продолжал верить. Я люблю творчество, я не могу жить без живого общения. Те годы были трудные, но потом пошло. В прошлом году у меня был вечер Кремлёвском дворце, там зал на 6500 мест. Мне говорили, что я с ума сошёл, что невозможно вернуть искусство в 1960-е годы, что в этом зале даже попса «сыпется», даже иностранные звёзды джаза...
И тут я должен сказать доброе слово про братьев и сестер «второй древнейшей» профессии. Когда мы начали рождать это выступление, а реклама сейчас стоит очень больших денег, я просто звонил журналистам и просил: «Ребята, помогите», – они помогали. Тот же Дибров, он, специально вставил меня в свою передачу, хотя сказал, что,  если будет полный зал, то он съест свою шляпу... Я не знал, что будет; как в тумане вышел, и вдруг увидел, как будто раздвинулись стены. Оказалось, что продали семь тысяч билетов, не хватало мест, люди стояли вдоль стен. Было замечательно...
Кроме того, я выступал в Питере в очень больших залах. Там интересный опрос проводили, социологическое исследование, спрашивали у зрителей их профессию и возраст. 70 % людей, пришедших в зал, были до 25 лет. Вот этого я не ожидал! Я вижу, как отношение меняется. Когда издал «Строфы века», у меня был договор на выступление в политехническом музее в мой день рождения. Мы обалдели о того, сколько народу пришло. Из Белоруссии привезли два автобуса молочных поросят. И тогда дирекция музея на 25 лет заключила со мной договор. Скоро буду в десятый раз выступать там. И я вижу, как молодеет аудитория. На первых вечерах были в основномт «шестидесятники», а потом стал зал молодеть. Это бабушки-«шестидесятницы» приводили своих внучат. Подросли внучата за эти годы, сейчас им 17–20, они потянулись к стихам...
Я выступал в Новосибирске с открытой бесплатной лекцией о поэзии в День русской письменности, так на площади было 12 тысяч человек! Я три часа подряд говорил, читал стихи –свои и чужие – и люди слушали...
А что сделали мои земляки со станции Зима?! Когда мои родственники уехали со станции, и какие-то доброхоты начали разворовывать всё, то нашлись люди, которые взяли дом под свою охрану. Я написал стихи про это, и, вы знаете, эти стихи пронзили моих земляков, и не только их. Стали звонить с заводов, в основном сибирских, уральских, и решили восстановить мой дом. Собрали деньги, реставрировали дом, где я родился, библиотеку сделали, двор очень большой, какого не было в моё время. Но мне сказали: это для того, чтобы можно было фестивали здесь проводить, сцену поставить и т.д. Там же коттедж, такие маленькие домики сейчас строят для писателей молодых. И вот мы выступали на фестивале в Иркутске, к нам приехали поэты из Никарагуа, Польши, Германии, американец был замечательный. Американец этот, Макнил, потрясающий! Он из рабочей семьи и читал забастовочные такие стихи (я их перевёл на русский). Они так накладывались на ситуацию в городе – шли «на ура». Он выходил на сцену в каске и стучал ею в ритм. Что там было – чуть сцену не разворотили! Ещё приехал туда Саша Кушнер, тонкий такой поэт, мой полный антипод. А как его хорошо принимали, хотя он очень сложный поэт, элитарный! Но люди соскучились по настоящим стихам, им осточертела вся эта «попсовища».
Скоро я еду в Братск. Там тоже будет фестиваль, они выпускают новое издание моей поэмы «Братская ГЭС». Поразительную историю мне рассказали. Деньги на это издание дали несколько предпринимателей, родившихся в 1965-м, в год выхода поэмы, а двое из них были на руках их матерей, когда я туда приезжал и читал её. Это просто фантастика, что такие вещи происходят. Всё-таки я был прав: «Поэт в России – больше, чем поэт»...
Автор: Александр Галяс