Музыкальная история

звуки музыки
08:11, 14 ноября 2017

С самого раннего детства я любил слушать музыку и мог этим заниматься часами.

В нашей коммуне был играющий соседский мальчик, бравший уроки игры на фортепиано у учительницы прямо у себя в комнате. А я любил спрятаться за инструмент и тихо слушать эти уроки. Родители быстро заметили мой интерес, но поняли его превратно. В те годы в Одессе, как и на большей части территории СССР, было принято учить детей музыке. Интерес к фигурному катанию или английскому языку пришёл гораздо позже. Мои родители почему-то считали  меня талантливым ребёнком. 
Талантливый ребёнок, кроме беспорядочного чтения книг в те годы, не мог расти без музыкального инструмента. Как в миниатюре Жванецкого: «младшие уже на скрипке, старшие уже на рояле». А уж одесские дети всегда были «впереди планеты всей». В коммуне пианино поставить было негде, поэтому я ходил в струнный оркестр при Доме учёных, где играл на балалайке. Мама должна была уже тогда понять, как я отношусь к этому инструменту и прочувствовать мою «любовь» к предстоящему. Но она не поняла, а папе было не до этого – он любил смотреть и слушать по телевизору лекции местного политического обозревателя и витии Аппатова и обсуждать их с друзьями за стаканом недорогого вина под названием «борщ» по 90 копеек литр. Мама ждала нашего переезда в самостоятельную квартиру и приобретения музыкального инструмента «как у людей». Наконец заветный ордер мы получили. Все разговоры во время переезда крутились вокруг предстоящих уроков музыки.
На мою беду, в нашем подъезде поселились не только новые любители «борща», но и две сестры, хорошо игравшие на инструменте и дававшие уроки знакомым. Они были  намного старше меня и моего младшего брата и были гордостью нашего дома. Они не были похожи на других – они были представителями редкого для Одессы народа «караимы». Мои родители,  как и большинство соседей, этого слова не знали и называли их просто «евреями». Просветился я по этому поводу лишь через несколько лет благодаря энциклопедии. Девочки были очень красивыми, умными и контактными. Они никогда не ругались ни с соседями, ни с родителями или друг с другом. 
Для нас это было странно и не очень понятно, потому что в доме ругались практически все. Типичным соседом был шумный выпивоха дядя Витя, активно участвовавший в домовых и дворовых дискуссиях на тему «кто виноват в наших бедах и что делать дальше». Он приходил к выводу, что причин этому всего две – евреи и низкое качество алкогольных напитков. Это не мешало ему после споров пить эти напитки с этими евреями. Потом кто-нибудь кого-нибудь разводил или разносил по квартирам. А из «караимской» квартиры излучались доброта и уют. Родители достали пианино и начались уроки. 
В то время перед детьми стояла дилемма – получить  интеллигентную профессию типа учителя, врача, инженера или стать «работягой», каждый день ходящим на работу на завод с авоськой с пирожками, бутербродами и повидлом в бумажке, покупаемым в нашем гастрономе необъятными женщинами-маляршами в необъятных комбинезонах со следами олифы и всяческих красок. Этими «ужастиками» нас пугали родители. Поначалу нам часто снилось то жуткое повидло, постоянно вылезающее из бумажки. Оно стало символом несложившейся жизни и падения в пропасть. Спасти нас могли только уроки музыки. Когда мы протестовали, мама говорила, что нам остаётся только «гонять собак» и готовиться к повидлу. Родители мечтали, чтобы мы пошли по проторённому многочисленными папиными и мамиными знакомыми пути в доценты из аспирантуры. Нам постоянно, как бы невзначай, рассказывали об этих знакомых завкафедрами. Наверное, в Одессе не было столько кафедр, сколько знакомых, заведующих ими. 
Уроки музыки в нашем доме не брал никто, да и в соседних домах меломанов было сравнительно немного. Мы жили в военном городке, где пацаны предпочитали спорт. Музыку слушали на радиолах и по радиоточкам. Наши отношения с музыкой как-то не очень хорошо сложились. Одно дело –  слушать музыку, а другое – в самое «золотое» послешкольное время вместо поездок на велосипедах, которые тогда называли забытым ныне словом «лайбы», и футбола тыкать непослушными пальцами в чёрные и белые клавиши, пытаясь получить мелодию или какое-то её подобие. Мы возненавидели учебник «Школа Николаевой» и желали её автору всяческих бед и несчастий. Для нас она была хуже школьного завуча Тамары Ивановны, которую боялись все жившие в городке из-за её зычного голоса и причёски,  украшенной «дулькой». Мы быстро разочаровали маму, понявшую,  что пианистов из нас не выйдет. Только Бетховен мог спасти нас от сливового повидла. 
Оставалась последняя надежда, что мы станем хорошими детьми и будем радовать соседей и родственников прекрасным, каковым должно было стать наше фортепианное мастерство. Отец, выросший в допатефонное и домагнитофонное время, считал, что каждый должен уметь играть хоть на чём-то кроме маминых нервов. Магнитофон как альтернативу выступлениям в концертном зале во фраке он не принимал.  Родители  мужественно терпели наши «экзерцизы»,  надеясь на «плоды просвещения». Мне картину очень портил мой младший брат, которому по причине младости, разрешалось играть одним пальцем. Мне снисхождения не было – я играл двумя руками, поэтому любимая моими родителям и невероятно модная тогда «летка-енка» постоянно звучала как похоронный марш Шопена.  Другие произведения великого поляка у нас не получались, как я ни старался. Контраст между исполнениями удручал даже меня. Но маму устраивал даже Шопен вместо Бетховена. Я ненавидел Бетховена и его «Сурка». Мы с братом  были готовы стать скорняками и содрать с него шкуру. С сурка, а не с Бетховена. 
Постепенно мы спустили дело на тормозах, нам помогла наша учительница, которой мы пожаловались на нелюбовь к музыке. Она убедила маму, что не хватает времени на уроки с нами. Мама со слезами согласилась. Пианино она продала. Так я не стал ни Святославом Рихтером, ни Алексеем Ботвиновым, хотя иногда немного жаль – я бы, возможно, и смотрелся бы во фраке с букетами цветов. Я так думаю. Тем более, что именно тогда я полюбил «Битлз» и других подобных волосатых музыкантов. Со временем я полюбил Бетховена, сурков, а собак гонять так и не стал. Сливовое повидло я очень люблю есть, и иногда делаю его, хотя ем не с бумажки, а с тарелки. Но это уже совсем другая история. 
Автор: Леонид Кучеренко