Назад в детство

12:08, 30 августа 2017

Каждый из нас – путешественник во времени, но мы не являемся цельными личностями...

Каждый из нас – путешественник во времени. Как бы нам ни хотелось, мы не являемся цельными личностями, которые живут в успешном настоящем, забыли о прошлых разочарованиях и неудачах и не заглядывают вперёд, в то будущее, где всё прекрасно, где мечты, наконец, исполнились, а мир такой, как хочется, ведь он подстроился под нас. 
Но нет! Мы наполнены, как ведро с отходами, всем понемногу – настоящим, прошлым и будущим, которые перемешались так основательно, что не дают нам возможности трезво смотреть на то, что происходит здесь и сейчас. Мы смотрим на вещи через призму прошлых обид, убегаем от настоящего, уверяем себя, что в будущем все наладится. Мы прыгаем из одного времени в другое, используя свой мозг, как самую совершенную машину времени.
Мы можем слушать психологов и бесконечно соглашаться, что прошлое не властно над нами, это всего лишь моменты, которые существуют лишь в нашей памяти. Но правда в том, что всегда жить здесь и сейчас – невозможно, во всяком случае, в чистом виде. Ну да ладно, стоит ли сокрушаться по этому поводу? Это как переживать из-за того, что площадь Мирового океана 361 000 000 кв. км а не, скажем, 360 000 000 кв. км. 
Кто-то потряс меня за плечо, и я остро ощутила (именно здесь и сейчас), что не хочу открывать глаза, и уж точно не желаю видеть того, кто хотел лишить меня полузабытья. Что-то подсказывало – оказаться в настоящем мире мне вовсе не хочется, и я всеми силами старалась сделать вид, что продолжаю крепко спать. Но тот, кто тряс меня, стал теребить руку, его явно не устраивало такое положение вещей. 
– Просыпайтесь, пора, пора. Просыпайтесь. Откройте глаза.
Чёрт, как назойливо, как неприятно! Почему одним людям постоянно что-то нужно от других? Почему каждый не живёт сам по себе? Я попыталась разлепить веки, организм воспротивился. Как же трудно. Наконец я смогла сделать то, что от меня хотели: открыла глаза, попытавшись взглядом выразить ненависть или хотя бы гнев, но не вышло. Передо мной всё закрутилось: стены, потолок, бледные пятна, похожие на размытые лица незнакомых людей. Самое отстойное пробуждение в моей жизни.
– Как вы себя чувствуете? Тошнота, головокружение? 
Кто-то слишком низко склонился надо мной, нарушая моё личное пространство. Я ощутила раздражение. 
– Д-да, – прохрипела я. Чего у меня такой голос? 
– Как вас зовут?
– Инга.
– Фамилия?
– Романова.
– Хорошо, Инга. 
– А вы кто? – спросила я. 
– Я доктор, анестезиолог. 
– Хм, анестез… – конец слова я проглотила, не хотелось лишний раз ворочать языком.
– Да. Поскольку вы очнулись, к вам придёт ваш доктор.
С этими словами этот анестез…  убрался. Вот ведь…
Я чуть повернула голову и пришла в ужас: я лежала в огромной палате, где, кроме меня, находилось около пятнадцати женщин – все какие-то помятые, опухшие, перевязанные бинтами, с ссадинами на телах, фингалами на лицах. У одной моей соседки была огромная раздутая губа, у другой – заплывший глаз. Я решила обратиться к одноглазой, посчитав, что той, с губой, говорить сложно.
– Это что, больница? 
– Ага, – вяло кивнула женщина. – Послеоперационная палата, травматология. 
– А-а-а, – протянула я, – то-то я гляжу, все такие красивые.
– На себя посмотри, – зло швырнула в ответ женщина. 
Я подумала, что не стоит. Я вспомнила, что Ромчик пришёл домой не в духе. Ой-ой-ой, а можно дальше не вспоминать? Вот почему нет мне заслуженной награды в виде амнезии? Как здорово ведь забыть, кто ты, забыть прошлое, начать с чистого листа? Я всегда завидовала всем этим забывайкам. А вот мне так не повезло: я вспомнила всё в подробностях, а может, даже приукрасила произошедшее, но не в угоду себе, а наоборот. Я украдкой посмотрела по сторонам. Интересно, а много здесь таких же, как я? Ну, тех, что разочаровались в великой любви? Тех, что дождались эту великую любовь с работы? Вот эта – с губой, ну, явно не под машину попала… Внутри меня шевельнулось удовлетворение: я не одна такая дура, совесть задремала, на душе стало спокойней. Я закрыла глаза, решив вздремнуть. В палату ворвалась какая-то женщина в халате: 
 – Убираем с пола свои тюки, девки – мыть буду.
Она громко стучала шваброй и грохала ведром, ругая всех вокруг и пиная тапочки, а я думала: «Наверное, санитарке повезло, и её великая любовь бросила её лет на десять назад, и теперь она может столь активно драить полы, а не лежать рядом с нами». Желчь так и разливалась по моим внутренностям. Поспать не удалось, потому что в месте, предназначенном для отдыха и восстановления сил, то и дело что-то происходило: санитарки делали уборку, медсестры пичкали больных таблетками и мерили температуру, без стука заходили посетители, а пациентки усиленно чавкали, поедая принесённые пирожки, и жаловались на боли и самочувствие. 
Явился доктор с обходом. Вопреки обещанию «анестеза», он ничего мне не объяснил, уделив моей «яркой» персоне всего пару секунд:
– Так, температуры нет? Всё помните?
– Нет. Да. 
– Хорошо. 
И он пошёл дальше, пока я собиралась с мыслями, что у него спросить. Хотя… чего спрашивать-то? Я, в общем-то, в курсе. 
Скучающая соседка спросила:
– К тебе придёт кто-то?
– Нет, – я испуганно замотала головой, – чего вдруг?
– Да я имела в виду – навестить. Жрать принести.
– А, это… Нет, никто не придёет. 
Позже я пошла в туалет, вот уж целое дело: встала, постояла, покачиваясь, как экзотическое растение на ветру, пару минут стараясь удерживать равновесие, наконец, пришла в себя и поплелась в коридор. Последний испугал меня: он казался длиной в километр, как минимум. Мимо кто-то проходил, судя по домашним тапочкам – пациент. 
– Где туалет? – прохрипела я.
– Тудой, – махнул рукой человек. Вроде мужчина, но я не была уверена.
Ох-ох, идти пришлось долго. А именно: столько, чтобы вспомнить, как сильно я когда-то любила Ромчика, и так же сильно желала ему сейчас смерти. 
В туалете мне навстречу выпрыгнуло зеркало, как бандит с большой дороги, закричав: «Не уйдешь!» Мне пришлось смириться и посмотреть этому негодяю в глаза. Приве-е-е-ет! Вот она – я!
Как же описать в двух словах, что показало мне зеркало? Свет в туалете был тусклым – щадящим чувства и нервы больных. У меня была перевязана голова, ну, просто боец, вернувшийся с фронта. Под глазами – большие тёмные круги, левая бровь почти исчезла, на её месте несколько швов, на шее чёрные пятна – отметки пальцев. 
Эх, мне бы сейчас роль ходячего мертвеца. Меня озарило: под бинтами наверняка не осталось волос, обычно доктора не церемонятся с такими неважными вещами, как чья-то шевелюра. Я поняла, что плакать не могу – слёзы высохли давным-давно, слёзные каналы заросли, будто их и не было, в душе –  опустошение, не горе. Да, я пустыня – сухая, безжизненная, с редкими ядовитыми тварями, проползающими мимо. Но даже они не задерживаются надолго, промелькнут и исчезнут, а скользкий след, оставленный ими – высыхает.
Мне не стоило так долго быть на ногах, голова закружилась, а я совсем не хотела привлекать к себе лишнего внимания и падать в обморок в туалете. Нужно как можно скорее справить нужду и лечь в постель.
В туалете стало как-то совсем темно, но я заподозрила, что темнеет у меня в глазах. Я на ощупь стала искать дверь в кабинку: нащупала ручку и, надавив на неё, ввалилась внутрь. Голова закружилась, темнота заволокла всё вокруг, я смирилась и потеряла контроль над телом.
Ух, я будто сиганула вниз с высоты: забытое чувство падения, трепет, а потом лёгкое приземление на ноги, на корточки. Так прыгают только дети. Когда я делала подобное в последний раз? Лет в десять-двенадцать, пока не стала думать о мальчиках и о том, как им понравиться, намного больше, чем о собственных удовольствиях.
Я невольно зажмурилась, потому что в последний момент увидела, как к моему лицу приближается ядовито-зелёная трава. Раскрыв веки, я удивленно посмотрела вокруг: летнее солнце хотело прорваться через зелень каштанов, густая крона которых сомкнулась где-то высоко над моей головой, а под ногами была трава - невозможно зелёная, такая яркая и сочная, что мне захотелось её пожевать, как корове. 
Я подумала, что упала в обморок, и теперь ни капли не жалела об этом. Хоть бы подольше насладиться этим состоянием.
– Инга, вот ты где! Я к тебе заходила. 
Я услышала голос у себя за спиной и медленно повернулась. Передо мной стояла моя лучшая подруга-до-конца-дней – Ната, с которой мы благополучно разругались в семнадцать из-за мальчишки.
– Мне мама дала деньги на кино, я за тобой пришла. – Довольная Ната покрутила перед моим лицом смятой купюрой. – Идёшь?
– Э-э-э, да…
А что, я должна была отказаться?
Ната ждала, пока я поднимусь с травы, а я всё ещё таращилась на неё снизу вверх, потом перевела взгляд на свои колени и ахнула: они торчали, как у скелета – острые, худющие, словно я была на последней стадии рака. Руки оказались такими же худыми, но, как ни странно, это худое, немощное на вид тельце, обладало какой-то неимоверной силой: ноги выкинули меня вверх, будто я была невесома. Что за чудо?
– Ты чего, как сонная муха? – спросила Ната. 
– Не знаю, – ответила я.
– Ладно, идём скорее.
И она побежала. Мне ничего не оставалось, как припустить за подругой. Это было что-то фантастическое! Я летела, будто превратившись в дельтаплан, не чувствуя усталости и собственного веса. Никакой тебе одышки и боли в боку, только дикий восторг от того, что ноги несут: мне легко, а ветер обдувает лицо. Я даже забыла, куда бегу и зачем, ведь даже просто бесцельно мчаться было восхитительно. 
Ната остановилась так же резко, как и побежала. Я чуть не врезалась в неё, но оказалось, что тоже так могу, и затормозила в сантиметре от подруги. У Натки раскраснелись щёки, волосы растрепались, и она выглядела такой милашкой, что мне захотелось её расцеловать. Ей было лет восемь, не больше, и, по всей видимости, мне тоже. 
Мы пошли в кино, на фильм про робота, который видели уже сто раз, но выбора не было. Как только в кинотеатре выключили свет, я смогла немного расслабиться и пораскинуть мозгами.
Я прекрасно понимала, что всё происходящее невозможно, но в то же время у меня совсем не было ощущения, что я во сне, где всё нереально и нелогично. Напротив, всё было чётко, ясно, вполне правдоподобно. 
Я чувствовала запах пота от мальчишки, сидевшего рядом, слышала скрип неудобных сидений и, даже не щипая себя, знала, что не сплю. Во всяком случае, в обычном понимании этого слова. 
На экране что-то произошло, зал засмеялся, зашевелился, Натка толкнула меня локтем, и я попыталась посмотреть на экран. М-да, вот тебе и первое доказательство реальности: я и забыла, какими неудобными были залы в кинотеатрах моего детства. Все сисиденья были почти на одном уровне, и если уж впереди оказывался длинный дяденька, то мучения на весь сеанс были гарантированы. После нескольких неудачных попыток изогнуться так, чтобы увидеть экран, я бросила эту затею и вновь погрузилась в раздумья.
Во-первых, я однозначно выгляжу, как ребёнок. Во-вторых, я оказалась в своём детстве. Каким образом, я понятия не имела. Возможно, я в коме? Переживаю самые приятные моменты жизни? Повторяю уроки жизни? Впала в детство после травмы головы и сейчас пускаю слюни в больничной палате? 
Одно то, что я могла предположить подобное, на мой взгляд, доказывало, что я не сумасшедшая. Может, психиатр посчитает иначе. 
Я помнила, как пошла в туалет, и мне стало нехорошо, потом я упала, и больше не было неприятных ощущений, боли, тошноты. Всё исчезло. 
Я очутилась совсем в другом месте. И мне было хорошо. Мне было легко и просто, я очутилась в своём прежнем теле, не влезла в чужую шкуру, а вернулась в свою. Теперь я осознала разницу: всё здесь было таким ярким, словно из чёрно-белого кино я попала в разукрашенный фильм. Запахи были слишком сильными, но даже неприятные не вызывали отрицательных эмоций, лишь любопытство. Я прислушалась к желаниям этого тела и услышала: до безумия хотелось сладкой ваты, а ведь я перестала её есть, когда у меня появились первые подростковые прыщи. 
Я заставила себя подумать о палате, в которой очнулась не так давно, о женщинах, лежавших рядом, и поняла, что помню всё в деталях. Сколько бы я ни размышляла, ответ находила один – я всё же в коме. Интересно, как долго может человек находиться в коме? Ну, конечно, не в американском кино (а может, даже и жизни), а у нас, в той самой государственной больнице, где вечно собирали деньги на вату и спирт?
Вот ведь незадача – я не знала. Что мне делать?  Мне, тридцатилетней женщине в теле ребенка? 
Фильм закончился, мы вышли на свет.
Люди вокруг были большими, я видела в основном чужие ноги и задницы, и никто из взрослых не обращал на нас внимания. Почему мне раньше казалось, что все на меня смотрят? И почему теперь кажется, что никто меня не видит? С возрастом становишься невидимкой. 
По большей части, я старалась молчать, чтобы не выдать Нате своего обширного интеллекта. Ха-ха. Да наши разговоры мало чем отличались от разговоров взрослых теток:
– Как мать? – спросила Ната. Этот вопрос прозвучал обыденно.
– Нормально, – хмыкнула я.
– А этот?
Я молчала, вспоминая, о ком она.  Ах, этот…
– Как всегда.
Ната так серьёзно заглянула мне в глаза, что я чуть не заплакала. Никто уже давным-давно не заглядывал мне в глаза с полным пониманием и сочувствием. Я привыкла, что люди спрашивают, как дела, но знать этого точно не хотят, и считается дурным тоном начинать рассказывать, как у тебя дела на самом деле. 
 – Инга, ты извини, мне сегодня домой надо. Тётка приехала с братьями. 
Я удивленно уставилась на неё: 
– Конечно, без проблем.
– Без проблем! – Ната засияла, и я поняла, что фраза ей незнакома, но пришлась по душе. – Проводить тебя?
Я опять чуть не пустила слезу: кто задавал мне подобный вопрос в последний раз? Наверное, Ромчик в период ухаживания… лет сто назад. 
– Спасибо, я сама. 
– Увидимся завтра в школе. 
– Натик, спасибо тебе. – Я обняла подружку в порыве благодарности, а она, как ни в чём не бывало, приняла мои объятия –  сжала меня в ответ, а потом приподняла и аккуратно поставила на землю. 
– Пока. 
– Пока. 
Я смотрела ей вслед, недоумевая, почему рассорилась с ней. Вот тебе первая глупость.
Ноги сами понесли домой. Я шла по привычному маршруту, узнавая каждый камень, каждую трещину в асфальте, мгновенно адаптировавшись, словно и не существовало всех тех прожитых лет у меня за спиной. Расстояние оказалось совсем коротким. А ведь я всегда считала, что я такая самостоятельная, меня отпускают одну так далеко. А на самом деле от моего дома до кинотеатра было рукой подать. Я увидела подъезд дома, где жила когда-то с мамой. Какое всё унылое и убогое – с шинами вместо клумб, с облупившейся краской на стенах, с запахом котов. Всё, как обычно, так же, как и сейчас. 
Руки задрожали, когда я поднималась на второй этаж. Мама никогда не закрывала дверь, что позволило мне войти без стука. Запахи старой квартиры хлынули, как водопад, будоража воспоминания о событиях прошлых лет. Сейчас они показались слишком сильными, но, когда я жила здесь постоянно, то не чувствовала их. Это доказывало, что я тут чужая. На миг захотелось выскочить за дверь, отдышаться, собраться с мыслями.
А что, если я настоящая, то есть, прежняя девочка, где-то здесь? 
Что, если она сейчас выйдет, чтобы полюбопытствовать, кого там принесло?
Из комнаты кто-то выскочил и ринулся прямо на меня.  Мой разум ещё не сообразил, кто же так сильно ткнул меня в грудь, а ноги сами согнулись, руки обняли, а губы поцеловали моего лучшего друга детства, того, кто бесконечно слушал все мои рассказы и переживания и без устали зализывал мои душевные раны. Как только я увидела его, то моментально подумала – мир прекрасен, несмотря ни на что. Тайлер, Тайлер… Я зарылась лицом в его шерсть: он вонял, явно вывалявшись в какой-то гадости, и теперь его наверняка не пускали на кухню. Чёрт, псина, как же я люблю тебя! Он чувствовал мою любовь и всем своим видом показывал, что чувства взаимны. Он признал меня! А кто, как не Тайлер, мог выступить экспертом по поддельным хозяйкам? Я сгребла Тайлера в охапку и, когда мама выглянула из кухни, спряталась за ним, чтобы на какой-то миг отсрочить нашу встречу. 
Прежде я всегда обижалась, что мама всё время на кухне, но, когда стала старше, поняла, что это было неизбежно, особенно в её положении. Слишком поздно поняла… нелепые детские обиды.
– Инга, привет, солнышко. Будешь ужинать?
Мама! Моя мамочка! Я застыла. Она была такой молодой, такой красивой. И я, дрянная девчонка, считала её клушей? Я заплакала, громко, навзрыд, неожиданно для себя и для мамы. Она перепугалась и бросилась ко мне:
– Что случилось? Что случилось? Доченька, не молчи, не молчи. Ну, скажи хоть что-то! 
Моё детское тело не слушалось. Мозгами взрослой женщины я понимала, что надо успокоить маму, но не могла унять рыдания. Слёзы – такие обильные, крупные и жгучие, так и катились по щекам, упрямо не желая заканчиваться. Тайлер крутился рядом, пытаясь шепнуть на ухо, что всё в порядке, он рядом, вот он здесь, такой чудесный парень, готовый на всё ради меня.  В конце концов я совладала с собой и, всхлипывая, сказала:
 – Ничего, мама, ничего. Просто я так тебя люблю! – Я обняла маму крепко-крепко, а когда отстранилась, увидела слёзы на её глазах.
– А я тебя, доченька. Доченька. – Она посмаковала это слово, и я только теперь поняла, как много оно для неё значит. 
Как прежде я могла быть такой слепой?  
– Пойдём умываться? Я теперь похожа на старую ворону, - пошутила она, но в словах мамы звучала грусть. 
– Нет, мама. Ты красавица. 
– И ты тоже, – мама поцеловала меня в макушку.
До ужина она поцеловала меня ещё раз пять, а ведь прошло всего полчаса. Так много меня не целовали со дня свадьбы.
Думаю, излишним будет говорить, что ужин оказался божественным: простым, но приправленным маминой заботой, а ещё – волнением, что ребёенок останется голодным, не дай бог, отодвинет тарелку и сморщит нос, как я обычно это делала. Я слопала всё до последней крошки, и мама вновь бросила на меня встревоженный взгляд. 
– Очень проголодалась, – сказала я, чтобы её успокоить.
– Иди отдыхай. – Мама привычным жестом собрала посуду. 
– Давай, я помою, – вызвалась я.
– Нет-нет, иди, отдохни, завтра в школу. 
Я хотела было поспорить, но потом представила свою прежнюю детскую комнату, и меня потянуло туда, словно я была крошечной металлической крупинкой, а там расположился мощный магнит. 
Тайлер первым прошмыгнул в мою комнату и немедленно запрыгнул на кровать. 
Каким же всё здесь выглядело маленьким, жалким, невзрачным. Вся квартира словно скукожилась, сжалась и побледнела. Те вещи, что когда-то казались прекрасными, теперь вызывали лишь ностальгическую грусть, но никак не восторг. 
Вот мои куклы – такие же мёртвые, как я последние несколько лет. Их лица застыли с нарисованными улыбками, и я подумала, что на них изображено будущее хозяйки – мёртвая улыбка, почти оскал, стеклянные, ничего не выражающие глаза, безразличные к тому, что с ними сделают. Куклы замерли в неестественных позах, в вечном ожидании. Они ждали, что ими поиграют или засунут в дальний ящик, а может, выкинут или нечаянно поломают. Я была, как одна из этих кукол – с забинтованной головой, ожидающая своей очереди на свалку. Вспомнила больничную палату: много коек с поломанными куклами. 
Для чего же я здесь? Я не чувствовала себя, как дома, я залезла в чужую шкуру, в тело девочки, которой уже не было. Зачем? Я совсем не знала, что делать, сидела на кровати и рассматривала книги, стоявшие на полке: читала имя автора и название, имя и название. Я так никогда и не прочитала самих книг, зато много лет читала корешки и могла безошибочно назвать всех классиков и написанные ими произведения, создавая видимость начитанного человека. 
Я достала свой школьный дневник и посмотрела, какой нынче год и месяц. Судя по нему, я была ученицей второго класса, и сегодня было 20 сентября 1989 года. Учебный год только начался, домашнего задания почти не было, в понедельник меня ждали математика, чтение, русский язык  и физкультура. 
Я закрыла дневник и напрягла все извилины мозга, чтобы вспомнить, что же случилось осенью 1989. Это было слишком давно, так давно, что я с трудом припоминала, кто такой Филиппок. Неужели завтра мне придётся идти в школу? И не стоит ли мне отправиться на то место, где я впервые оказалась в этом времени? На улице уже стемнело, и, если я попытаюсь выйти куда-то, вряд ли мама меня отпустит. Придётся ждать до завтра, а потом отсидеть уроки, потому что подставлять себя в прошлом и прогуливать не хотелось, я ведь была всего лишь второклашкой. 
Заглянула мама:
– Ты собрала ранец?
– А? Ещё нет, сейчас.
– Помочь?
– Нет, мама, я сама. 
Мама ушла, а я нашла учебники и тетради, запихнула их в рюкзак и стала искать форму для физкультуры. Вот ведь детские заботы, усмехнулась я. Футболка и шорты оказались в более плачевном состоянии, чем я помнила: изношенные, растянутые, убогие. Я быстро сложила вещи и вновь уселась на кровать, не зная, что делать и куда себя девать. Что обычно делают дети вечерами? Смотрят мультики. Но здесь и сейчас мультиков не было. Читают? Но не Филиппка же мне читать…
Вошла мама:
– Давай, почитаю и – спать. 
На часах было девять. Я послушно забралась под одеяло.
Мама читала мне книжку о ёжике и зайце, не интересную ни тогда, ни сейчас, но у меня по телу бегали мурашки – так давно никто ничего для меня не делал. Я рассматривала маму, не веря, что она была когда-то такой молодой. У неё была гладкая кожа и красивые, медового цвета, волосы, полные губы и ровный нос. Она была красавицей, это точно. Ни одна фотография не отражала её истинной красоты. Когда я перестала видеть её такой? Я помнила маму лишь старой, недовольной, не желавшей идти на уступки и вечно поучающей. Мне не нравились её нравоучения, я ведь и сама была учёной, получившей много уроков, таких, что могу теперь преподавать в школе неудачников. 
Я уснула под нудную сказку и убаюкивающий мамин голос. Проснулась ночью от грохота, сотрясавшего все вокруг. Потом услышала мамин приглушенный крик, но явно задушенный самостоятельно. 
Вот и оно – безоблачное детство!
Тайлер забился под кровать, как делал всегда в таких случаях. Я тоже обычно готова была подвинуть его и примоститься рядом, но ограничивалась одеялом, которое натягивала на голову. 
Сегодня я выскользнула из постели и решительно отправилась на кухню – место, где проходили баталии. 
– Почему меня никто не ждёт?! – орал мужчина, считавшийся моим отцом. – Почему, я спрашиваю! 
Я зашла как раз в тот момент, когда он вываливал содержимое кастрюли на пол. Мама беспомощно забилась в угол. Она была без косметики, в простой ночной рубашке, волосы растрёпанные. Она явно спала, когда явился этот. 
– Это что? – Он пинал ногами гречневую кашу, топтал её и свирепел от мысли, что каше всё равно. 
Тогда он решил переключиться на маму, которая даже не пыталась оправдываться, привыкшая к подобному беспределу. 
– Я заслуживаю уважения! – Он весь трясся, сжимая кулаки. – Почему я должен жрать  это дерьмо? – он указал на гречку. 
– До зарплаты ещё неделя, у меня уже нет денег ни на что другое.
– Ты всё тратишь на свои тряпки, на всякие там дрянные побрякушки, чтобы красоваться перед всеми теми козлами у тебя на работе!
Я поразилась, как спокойно мама это терпит. Она не спорила, не отнекивалась, не старалась его смягчить, она просто, молча смотрела в тёмное окно, за которым не было видно ничего, кроме её собственного отражения. Он ударил её, несильно – ладонью по щеке, но звук пощёчины показался громогласным. Мама вздрогнула и перевела взгляд на мужа. А он сощурился, всмотрелся в её лицо, замолчал. Он словно пытался понять, приятно ли бить? Видимо, не понял, потому что ударил ещё раз. Мама схватилась рукой за щеку. 
– Ага! Увидела меня, наконец? – радостно взревел он.
Отец был пьян, теперь я видела: он сам не знал, чего хотел. С грузом прожитых лет понять это оказалось проще простого. Дело было не в обидах на маму или на жизнь, не в собственных неудачах, не в психологических травмах. Ему просто было скучно. Понимала ли это мама? Она не любила говорить со мной об отце. Думала, что, если она не будет мне напоминать, я забуду. 
Вот что, если бы он умер? Тогда, когда мне было восемь? Какой стала бы наша жизнь? Может быть, я здесь именно для этого? 
Он ударил маму снова: сильно, не рассчитав удар, на этот раз кулаком. Раздался хруст, и мама упала, а когда падала, ещё раз хорошенько ударилась о табуретку, не то головой, не то лицом – я не видела за широкой спиной отца. Вот она – каменная стена, за которой я оказалась, словно стена тюрьмы – сплошная, без окон и света, такая, что не видно за ней будущего. Как много женщин живут за такими вот каменными стенами? 
Всё это уже было когда-то, подумала я. Это прошлое, оно не имеет власти надо мной.
Я вспомнила тот день: мама попала в больницу, а я провела четыре недели у её подруги. Отец слинял на несколько месяцев, но потом вернулся, как ни в чём не бывало, и потребовал денег. 
Я осмотрелась. У меня было худое тело восьмилетней девочки, весила я от силы двадцать килограммов. Что я могла сделать? Мама на полу зашевелилась. 
– Хватит уже придуриваться, – добродушным голосом сказал он. 
Вот псих. Почему я всё время пряталась под одеялом? Почему не вышла посмотреть? Помогло бы это не выйти замуж за точно такого же?
Никто из родителей меня не видел. Скорее всего, в такие моменты ни один из них и не помнил, что я существую. При нынешних обстоятельствах это совсем неплохо. Я могла посмотреть страху в глаза, ну, пусть не в глаза, а в затылок, но это ничего не меняло. 
Я сделала шаг в кухню и открыла ящик стола, где лежали кухонные приборы. Взяла самый большой тесак и крепко сжала его в руке. 
Отец тем временем развлекался, закрывая ладонью маме рот и нос, и когда она переставала биться, отпускал. Такой он был сосредоточенный в этот момент, ну просто милый мальчонка, ставящий опыты. На миг я замерла, разглядывая его. А ведь я – часть этого существа. 
Мама открыла глаза и увидела меня. Не берусь утверждать, кого именно она увидела – свою маленькую дочурку, ещё недавно рыдавшую в прихожей, или уставшую от жизни взрослую женщину, которая была не в силах сопротивляться собственному мучителю, возможно, потому что мама никогда не сопротивлялась.
Зачем я здесь? Почему вижу это? Ведь воспоминания о детстве должны быть приятными.  Мама потеряла сознание. 
Отец поднялся, тяжело дыша. От него разило перегаром, глаза мутные, будто у дохлой рыбы, щёки обвисли. 
Теперь и он увидел меня. Опешил. Будто мальчугана застукали за дурным занятием – так он смутился. 
– Это… э… Ты чего не спишь?
– Возможно, потому что ты тут шумишь? – спросила я. Не знаю, что было более странным: то, что я очутилась в прошлом, или то, что говорила с отцом. По-моему, я не общалась с ним никогда в жизни. Интересно…
Конечно, сейчас я не воспринимала его как отца, я видела обычного мужика, со всеми его пороками, с теми, что он не мог подавить. Я давно пришла к выводу – порочны все мужчины, но некоторые могут эти пороки подавлять усилием воли, либо же, эти пороки подавило общество в какой-либо мере. Но что творится у них в головах, оставалось загадкой, разгадывать которую мне не хотелось. 
Он почесал затылок: ну прямо-таки мультяшный дровосек, решающий головоломку. 
– Ты это… шла бы отсюда… – неуверенно произнёс он.
– А может, это ты шёл бы отсюда? 
Он не разозлился. Растерялся. Потом увидел тесак в моём крохотном кулачке. 
– Я сейчас вызову милицию и расскажу им, свидетельницей чего я стала. – Я была уверена, что плевать милиция на это хотела. Но он решил иначе. 
– Ах, ты ж, козявка! – Отец шагнул на меня, но мне не было страшно. Мне было уже далеко за восемь (ха-ха). 
– Можешь меня ударить или даже убить, – спокойно сказала я, – но вот тогда ты точно сядешь, и очень надолго. 
Я решила умолчать, что он и так сел, правда, спустя пятнадцать лет, прикончив все же мою мать, ударом табуретки.  
Отец задумался, в его глазах промелькнуло непонимание и страх. 
– Уходи и больше не возвращайся, потому что в следующий раз я тебя убью, – произнесла я. – И мне ничего за это не будет, потому что мне всего восемь лет. – Я действительно собиралась его убить – взгляд не восьмилетней дочери, а незнакомой женщины обжег его. 
Он попятился, наступил маме на руку. Мои глаза полыхнули ненавистью, и он испугался. Я с ликованием наблюдала, как он уходил, и не хотела спугнуть его решение – дала ему пройти. Он глянул под ноги, увидел дело своих рук и ретировался. Я услышала, как хлопнула входная дверь. Я отправилась следом и набрала номер скорой помощи. Потом позвонила тёте Томе. 
Как только всё стихло, Тайлер выбрался из-под кровати и, опасливо озираясь, выглянул из комнаты. Я похлопала себя по ноге, и он бросился ко мне, виновато виляя хвостом. Он боялся отца так же сильно, как и мы, потому что прежде именно Тайлер принимал все удары, пока не научился прятаться под кроватью. Пёс знал, что не должен бросать нас в беде, что его долг – защищать нас, но ничего не мог с собой поделать. Кто винил его? Точно – не я. Я сама была ничем не лучше – забиралась под одеяло и делала вид, что ничего не происходит. 
Тайлер пытался превратиться в котёнка и уместиться у меня на коленях – получалось плохо, ведь он был довольно крупным лохматым двор-терьером. Я погладила его, и блаженное спокойствие разлилось по телу. Когда в дверь позвонили, я не стала вставать, так и сидела на полу, поглаживая пса. Так картина выглядела реалистичной – бедное дитя… Так меня и обнаружили врачи, за которыми почти след в след появилась тетя Тома.
Маму определили в ту же больницу, в которую и меня в будущем. В ней ничего не изменилось, разве что поставили пластиковые окна спустя двадцать с лишним лет. Мне было так странно видеть всё это. Я устала, глаза слипались, и я не хотела ничего понимать. Детский организм требовал отдыха. Никакие тревоги дня не нарушали крепкого детского сна, ещё немного – и я усну прямо тут, на диванчике в холле. 
– Скоро поедем ко мне, потерпи немножко, ладно? – сказала тетя Тома.
– Ага, – сонно ответила я. – Я в туалет.
– Да, хорошо. 
Вот что значит спать на ходу: я еле шла, интуитивно определив, в какой стороне располагался туалет, вошла внутрь, толкнула дверь кабинки, и в тот же миг провалилась в темноту и пустоту. 
Голова болела ужасно – так сильно, будто я лежала с температурой под сорок. Я находилась в кромешной тьме, в маленьком узком помещении. Неловко повернувшись, я ударилась о стену и поняла, что мои габариты изменились. Тяжесть ощущалась в каждом члене, будто притяжение земли увеличилось в два раза. Я с трудом нащупала дверь и вышла из туалетной кабинки. В зеркале меня встретила страшная женщина с тёмными кругами под глазами – бледная, вялая, незнакомая. 
Я побрела в палату, желая лишь одного – лечь в кровать. В туалет мне не хотелось, всё-таки, нужду между своими путешествиями во времени я когда-то справила. Я чуть было не рассмеялась, но головная боль не позволила. Вошла в палату: привет, куколки, красавицы, поломанные души, утраченные надежды. Мне стало спокойно, я была теперь на своём месте, в своём настоящем теле – неловком, покалеченном, нелюбимом, но привычном. Я почти моментально уснула под храп женщины со сломанным носом. 
Утром обычный больничный круговорот захватил всех пациентов. Застучали ведра, сонные медсестры совали градусники, кому-то делали уколы. Меня не трогали, и я поблагодарила судьбу за это. 
Потом был врачебный обход, который, как и накануне, занял всего несколько минут, ведь доктор явно был чем-то очень занят помимо пациентов. Стали появляться первые посетители, запахло едой. 
– Инга, вот ты где! 
Я повернула голову на голос. Глаза полезли на лоб: мама. Мама!
– Я тебе тут наготовила всякого вкусного. Как ты, милая, как голова? Как же ты так... Ох, как я волновалась.
Я открыла рот. Мамочка, живая, стоит передо мной! И какая она молодая и красивая. Почти такая же, как в прошлом… 
– А говорила, никто не придёт, – расстроенно пробурчала соседка. 
– Ну, как ты? Что врач сказал?
– Да все хорошо, мам, правда. Мне уже совсем  хорошо, – я не врала. 
– Водитель, что сбил тебя, так и крутился тут всю ночь. Очень переживает. Говорит, оплатит всё лечение. После работы обещала Ната заскочить. 
– Водитель? Сбил? Ната…
– Ты не помнишь? Амнезия? Как в кино? 
Я улыбнулась: всем приходят порой одинаковые мысли, все мы выросли на одних сериалах.
Я подумала, что вроде же был какой-то Ромчик, это ведь он вроде… Нет, наверное, я что-то путаю… Может, это водителя так зовут? Наверное, я всё-таки что-то забыла, что-то такое, что хорошо было забыть. Мысль ускользала…
Я силой воли ухватила убегающее воспоминание. Встала с койки под протестующий возглас мамы.
– Пойдём со мной, – я протянула руку соседке с подбитым глазом. 
– Куда? – шарахнулась та. 
– Пойдём, – настойчиво сказала я. – Так надо. 
Женщина медленно откинула одеяло, обнажив забинтованную ногу. Она неуклюже встала, а я взяла её за руку.
Мы вышли в коридор, который уже не был таким длинным, в одну ночь претерпев удивительные метаморфозы. Женщина покорно шла за мной. В ночнушках и тапочках, мы медленно продвигались к цели. Мы вошли в туалет, и женщина повернула ко мне единственный видящий глаз. Я прочитала в нём покорность. Я открыла кабинку и втолкнула её внутрь, в темноту. Дверца плавно закрылась. Я поспешила к маме, к выздоровлению, уверенная, что всё будет хорошо - меня всего лишь сбила машина. 
Зато теперь я знала, что родилась в рубашке, ведь я осталась жива после аварии. 
Автор: Ирина Агапеева