«Солнечный город» Натальи Лозы

солнечный город
10:04, 06 Апрель 2018

Выставка живописи Натальи Лозы «Солнечный город» в галерее «Муза» открыла сезон хорошей погоды в Одессе! 

В этом материале мы хотим убить двух зайцев, как говорят. А причина этому – художественная выставка Натальи Лозы, дочки Адольфа Ивановича, которая проходит сейчас в галерее «Муза». Залитые светом улицы, тёплое мерцающее море, уютные колоритные дворики на полотнах Натальи Лозы подарят вам настоящее весеннее настроение! На выставке представлены новые работы художницы  2017-2018 годов. Не пропустите! 
ДЛЯ СПРАВКИ.  Адольф Иванович Лоза родился 14 января 1931 года в Мариуполе. Окончил Одесское государственное художественное училище им. М.Б. Грекова, Харьковскую государственную Академию дизайна и искусств. Его учителями по специальности были такие педагоги, как  Л. Токарева-Александрович,  А. Хмельницкий. Работал в области станковой живописи и монументального искусства: жанровая картина, портрет, пейзаж, натюрморт, мозаика, роспись, витраж. Участник всеукраинских и международных художественных выставок. Работы хранятся в музеях Украины и в частных коллекциях в Украине и за рубежом. Признанный мастер пейзажа. Член национального союза художников Украины. Народный художник Украины. Умер 3 января 2004 года. 14 января Адольфу Ивановичу Лозе исполнилось бы 87 лет.
Накануне его дня рождения мы побывали в гостях у его дочери, живущей и творящей свои произведения в нашем замечательном городе, принявшей эстафету у своего отца, Натальи Лозы. Вот что она нам рассказала.
ВОСПОМИНАНИЯ О ПАПЕ         
Вспоминая ушедших близких, человек всегда склонен их идеализировать.  А уж если, как в нашем случае, прошло более десятка лет, то портрет дорогого человека просто покрывается сусальным золотом. В нём уже почти и не остаётся ничего от реального человека. Я, конечно, как и все, не сумею быть объективной, но хочу попытаться хотя бы найти в памяти и вытащить на поверхность какие-то живые чёрточки. 
Что же я могу рассказать об Адольфе Лозе, о художнике и личности, кроме того, что он был моим папочкой? Каким он был? 
Первое, что приходит в голову – большим, крупным. Не только внешне, конечно. Он был каким-то солидным, всегда со своим мнением, всегда уверенный в себе. Он занимал как-то много места в пространстве – такой высокий, чуть грузный, сутуловатый, с покатыми плечами и крупной головой. Рядом с ним все казались мелкими, я самой себе казалась маленькой, и не только в детстве, но и до последнего дня. Почти сорокалетняя, рядом с ним я чувствовала себя маленькой, невежественной и глупой девчонкой. Такое было у него свойство. 
Характер он имел жёсткий, не был добреньким. Хотя никогда не кричал, и нецензурных выражений я ни разу от него не слышала, он мог обжечь словом хуже, чем пощёчиной. Помню, как он сказал при мне одному известному одесскому художнику: «Ты бездарен, как муха…» Не думаю, что тот художник когда-нибудь сможет это забыть. Такие качества, конечно, не добавляли отцу популярности. 
В подростковом возрасте, когда мне было лет пятнадцать, мы поругались из-за чего-то, и я громко хлопнула дверью своей комнаты. Папа тут же снял эту дверь с петель, и оставил меня без укрытия. Мы не разговаривали полгода. Каждый день семья садилась за ужин в напряжённом молчании. Бедная моя мамочка металась между нами, двумя упрямцами, но, в конце концов, ей как-то удалось уладить конфликт.
Ещё он прямо-таки подавлял своей эрудицией. Мне казалось, папа знает абсолютно всё и обо всём. А, может быть, и не казалось. Он же постоянно читал: помню его в доме всё время в кресле, и обязательно – с книгой. Было там его собственное отдельное кресло, в него никто больше и не садился. Книги папа любил фанатично. Всё время покупал, доставал, тогда же невозможно было всё купить. Он с кем-то договаривался, по подписке или с рук покупал книги. Собирал. Но это не было коллекцией. Там – другое. 
Коллекционера интересуют редкие книги: например, первоиздания, или какие-нибудь старинные.  А папа собирал свою книжную библиотеку как предметы для чтения. И читал, читал непрерывно, без какой-либо системы, всё подряд. Читал Кьеркегора и Стивена Кинга, Гумилёва и братьев Стругацких, Дика Френсиса и Гарсия Лорку, Толстого и Шевченко, и каких-то совсем неизвестных авторов в журнале «Иностранная литература». 
Отбирал интересное, переплетал сам в коленкоровые обложки.  Любил покупать собрания сочинений. Это он объяснял так: «Если брать избранные произведения автора, то ведь их кто-то избирал. И, может быть, этот кто-то выбрал не то, позабыл или отбросил самое интересное. Нужно самому убедиться». Очень был любопытен в этом плане.  
Библиотека разрасталась. В нашей небольшой квартире она занимала целую комнату. Три стены от пола до потолка застроены стеллажами собственноручного папиного изготовления, довольно грубо, но прочно собранными из разнокалиберных досок. На них всё равно не хватало места. Книги расползались. Полки размещались под окнами и за дверью, наверху – над маминым платяным шкафом, и под подоконниками, где-то в два ряда. Книги, книги, книги… История, философия, жизнеописания,  детективы, книги по искусству. Они и сейчас там, в родительской старой квартире. Моя мама всё сокрушалась: 
– Кто же теперь прочтёт всю эту гору? 
– Я, мамочка, – обещала я, и, конечно же, обманула. Вряд ли под силу это кому-то, кроме него.
Но это, конечно, всего лишь, увлечение. Главной любовью, основным стержнем его жизни была живопись. Не семья, не друзья или книги, деньги или другие интересы, а живопись. Это от него я унаследовала простенькую истину о том, что чего-то можно добиться лишь ежедневными усилиями и большим трудом. Не популярная нынче точка зрения. Сейчас чаще рекомендуют «перенастроить мысли», или как-то там «правильно хотеть». Медитировать на долларовую купюру, в крайнем случае. Не знаю. По-моему, наша формула, если не точнее, то честнее как-то. Во всяком случае, папа сам в неё верил. 
Работал он очень много. Писал буквально каждый день. Не смотря на огромное количество других нагрузок, преподавание и бесконечные проблемы в Союзе художников, приходил в мастерскую и работал. Шесть дней в неделю, кроме воскресений. Воскресенья были посвящены семье, совместным походам в кино или в город на прогулку, с заходом в кафе-мороженое. Такая была хорошая семейная традиция. Только в те воскресенья, когда мама отправлялась с нами, детьми, на пляж, отец оставался в мастерской и писал. Пользовался случаем поработать спокойно. Урывал какие-то часы для самого главного – для живописи. Работал он так до самого последнего дня. 
В мастерской на мольберте стоит картина, написанная им в последний день жизни. Маленький такой пейзаж. Зима, вечер, за рекой освещённые последним солнцем хаты, а на переднем плане – человечек в шапке-ушанке уводит лошадку. Невольно думаешь, может быть, он знал, предвидел и хотел попрощаться перед тем, как уйти от нас  – туда, за реку…
Я могла наблюдать, как папа работает буквально с самого детства. Но как раз из детских впечатлений мало что сохранилось в памяти. Как-то это казалось само собой разумеющимся. 
Помню только какие-то огромные полотна. А на них – много людей… Тогда большие писали картины. Многие – на заказ, для предприятий каких-то или клубов, домов культуры. Но и творческие работы тоже делали, такие   многофигурные композиции. Принято было выставляться именно большими композициями. Тогда просто «пейзажик» на выставку принести было не солидно, да и не брали: направленность такая была – «социальный заказ». Вот и папа писал эти громадные картины. 
Одну, на революционную тему, мне очень запомнилась – с лошадками. Её репродукция была в каком-то всесоюзном журнале. Папа очень гордился. Но, в основном, были композиции, воспевающие труд. «Добри зерна», «К родному причалу», «Весёлые водолазы». Писал он всё это, как мне представляется, вполне искренне, с восхищением. Он, как я сейчас понимаю, был в то время под влиянием так называемого  «сурового стиля», как многие одесские художники. Но больше это касается формы: стилистические, такие обобщённые, даже огрублённые формы, пастозное, плотное письмо. А по содержанию – более лиричные, романтизирующие этих всех тружеников – крестьян, рыбаков, водолазов. Практически ничего из этого не сохранилось. Разошлось куда-то ещё при его жизни. Кое-что осталось на чёрно-белых фото да в старых каталогах. Жаль.  
Позже, наверное, в начале девяностых, пошла у него, как он говорил, «мифологическая тема». Это были картины, в которых библейские сюжеты или мотивы из греческих мифов и украинских песен, изображались обобщенно, как бы вне времени. И было не понять, происходит действие сейчас или тысячелетия назад. Такие вечные темы: любовь, предательство, материнство… 
Самая известная из них, написанная на сюжет бегства в Египет, названа строчкой из Шевченко – «И буде син, и буде мати». Но, кроме неё, много ещё, большой цикл. Было красивейшее   «Падение Икара». Папа потом продал его в Грецию. «Одиссей и Каллисто»,  «Время собирать камни» и «Благая весть» с фигуркой всадника на фоне радуги. И «Странствия Одиссея», на которой главный герой привязан к мачте, а все остальные гребцы изображены в совершенно современных наушниках и, явно одурманены больше, чем сам Одиссей, пением сирен. Библейские «Фарисей и Голгофа», украинский «Казак Мамай» (один казак и два коня.) и «Победи себя», где руку молодого князя удерживает старый мудрец. И, страшная, трагическая «Баллада о трёх братьях», со скорченной, изломанной фигурой казака, оставленного погибать рядом с павшей лошадью. И пронзительная картина «Исход», вместившая боль от потери уехавших на Запад, как тогда казалось, навсегда, потерянных друзей, изображавшая двух человек –мужчину и женщину – нагих, по колено в волнах, уходящих пешком в океан, под свинцовым грозовым небом… 
Всё это довольно большие (выше метра) работы, написанные широко, пастозно в характерной манере, отличавшей живопись  Адольфа Лозы. Мне кажется особенно интересным то, как композиции аллегорические, со сложным содержанием, вырастали из простых житейских наблюдений, бытовых зарисовок. Это можно увидеть по рисункам, или по более ранним предваряющим работам.    Так, философскому «Творчеству», символизирующему акт творения вообще – от лепки кувшина до сотворения Вселенной – предшествует простенькая работа «Народный промысел», с сюжетом, подсмотренным на Черниговском рынке. Или, из известной, более ранней картины с раскладушкой со смятым одеялом, называвшейся «Недочитанная книга», выросла композиция  «Мадонны – беженки». 
И, конечно же, были пейзажи. Огромное количество пейзажей. Папа всегда их писал. Один из первых, что я помню – «Спуск на Пересыпь». Но где-то с девяностых пейзаж занимает всё бóльшее место в его творчестве. Что удивительно, на моей памяти папа никогда, ни разу не писал с натуры. Ни на одном пленере я не видела его с этюдником на мотиве. В лучшем случае, он делал крохотные зарисовки, скорее, даже эскизы композиций. И на них мог обозначить цвет, подписать, например:  сер., охр., или красн. с зол. И при этом он виртуозно передавал состояние, и мог очень точно изобразить место: скомпоновать мотив, совершенно конкретный, узнаваемый, так, что он превращался во что-то бóльшее, становился обобщённым образом. При этом все его пейзажи, где бы отец их не писал, создают образ нашего Южного края. Наши выгоревшие степи, белёные домики и цветные лодочки на берегу моря, черноморские штормы и закаты над Днестровским лиманом. Они анонимны и, в то же время, совершенно конкретны и узнаваемы. 
Можно сказать, что Адольф Лоза всё время работал над одним пейзажем. Искал разные грани одного образа. Создавал свой портрет Причерноморского Юга Украины. Образ цветной, сочный, самобытный и, главное – наполненный любовью.
Вот такой он был, Адольф Лоза – художник и гражданин, и просто любимый папа…