Технологизм провинциала

Технологизм провинциала
05:10, 26 октября 2019

Лет двадцать пять тому назад один  коллега по профессии наблюдал старательные и технически чисто. выполненные действия тогдашней молодой команды и изрек: «Технологизм есть доблесть провинциала».

Тогда не понял, что это было – снобистская издевка над старательным неофитом, скрытая похвала, или даже слегка закамуфлированное выражение почтения.

Признал, что эти слова некотором смысле оказались пророческими. Пророческими,  полагаю, больше в плане технологичности, чем в смысле провинциализма. Ну, провинциал, так провинциал. Доблесть, так доблесть. В конечном счете, распределение по планете этого самого провинциализма отличается последней неравномерностью. Как по факту проявления, так и по критериям фиксации. К тому же, провинциализм, понимаемый, как образ мыслей или как ценностная система - одно. А провинциализм, понимаемый, как набор географических и этнокультурных признаков – другое. Это разные и не всегда совпадающие по смыслу понятия. Содержат одинаковое название, но разное хождение. Провинциализм в центре Киева и провинциализм на окраине Тарту – это по сути разные явления. К тому же, еще и по-разному комфортен для его носителя и для наблюдателя. И самодостаточен по-разному. Чем отличается истинный столичный житель – так это полным нежеланием показывать разницу между собой и другими жителями. Даже если она, эта разница, на самом деле существует. И, кроме того, если разница наблюдается при сравнении, которое производится по параметрам.

То ли дело провинциал, которому еще только предстоит эту разницу преодолеть. Или, по крайней мере, скомпенсировать. Уже не говорю – хотя бы понять и оценить. Тут из адаптационно-трофического синдрома карьера выйти может. То есть, пищевые реакции возьмут, да и перерастут в социальные. Вместе с самолюбием, попранным на въезде в мегаполис. И тогда держись, столица.

Но вернемся к обладателю этой доблести. Безупречен и гневлив. С чувством еще не попранного, но уже слегка уязвленного достоинства держит правую кисть – на эфесе шпаги. Только что вступил «на мглистый берег глупой юности своей» (А.Дулов). Вернемся к дерзающему, и уже потому дерзящему провинциалу. Въезжающий в Париж юный гасконец обладает, как помним, рядом достоинств. Кроме рекомендательного письма, уже украденного у него человеком из Менгра, и кроме трех су, вырученных им у лошадиного барышника в обмен на жеребца странной масти, снабжен еще и железными икроножными мышцами. А также желанием рисковать и побеждать. И чувством остро оточенной шпаги. Благодаря фехтовальной составляющей, проявляемой в общении со средой, может не только попортить поверхность камзолов дюжине наглецов, но и создать пожизненный праздник сопереживания и самоидентификации многим поколениям будущих мужчин в нашей с Вами не праздничной стране. На судьбах мировой культуры это сказалось куда сильнее, чем интриги двора Людовика XIII, вместе взятые. Как не странно…

В оформившейся легенде о заезжем карьеристе существует хоть немного от Ивана Александровича Хлестакова. И хоть чуть-чуть – от Шарля-де-Бац-де-Кастельмора, что родом из убогого поместья Артаньян в Гаскони. Хотя первый ехал из столицы в захолустье, а другой напротив, оба были крайне заинтересованы игрой на разнице культурных потенциалов. И верой в светлое будущее.

В нашей традиции принято сначала сложить легенду или миф, а затем внедрить в опостылевшую жизнь. Уже и не слишком с нею считаясь. Последствия у такого занятия неожиданные. Иногда – парадоксальные. Легенда тратит реальнейшую жизнь, а реальность под нее потом подстраивается, что поделать? Или исчезает вовсе - как в гениальном, в самом русском рассказе Юрия Тынянова «Поручик Киже». Или как в истории с марксизмом, с научным коммунизмом и социалистическим реализмом. Унылый социально-экономический миф населили зверьем, как ковчег Ноя. Обрел причудливую историю, и даже отдельные признаки реальности. А со временем обзавелся нормами и правами. Миф заколосился недвижимостью и не ликвидностью. Осветился ритуалами. Забюрократился сессиями, съездами и коллегиями. Заголосил миллионами жертв, палачей, наездников, исполнителей и вершителей наших судеб.  Кто теперь осмелится утверждать, что его и не было вовсе? Разве что затравленный уставом полковой писарь, сделавший из факта собственного разгильдяйства чью-то судьбу…

Возьмем пример поприятнее. Юные Сережа Юткевич, Гриша Козинцев и Люсик Каплер, приехавшие в советскую столицу покорять синематографический олимп с одним детским фотоаппаратом на троих и с океаном провинциальных амбиций на перевес, не сомневались в том, что сказка затем и существует, чтобы делать былью как можно быстрей. И, каждый по-своему, но сделали.

Об абитуриентов военных и политических училищ и говорить нечего. Несгибаемый провинциализм столичных начальников разных стран, времен и народов сначала торжествует, празднует викторию, заливает столичные сады и скверы фонтанами адреналина, а потом быстро, еще при жизни, доводит до стагнации режим. На смену друг другу устремляются новые и новые отряды офонаревших от родительских напутствий, от «Прощания славянки» (или от «Долог путь до Типеррери»), а также от тройного одеколона провинциалов, с новыми старыми идеями. И новая Агния Барто вновь и вновь уступает место на трибуне новому мифотворцу Александру Дюма-внуку. «Спите себе, братцы, все придет опять, новые родятся командиры, новые солдаты будут получать теплые казенные квартиры».

Поскольку ничего интереснее судьбы неофита мировая литература, а вслед за ней и кинематограф, не придумали, давно привыкли играть с этими сюжетами в поддавки. Как с умственно неполноценным родственником. Играть на щелбаны, на деньги, на раздевание, или на другой интерес. Играть сразу опрометчиво на все, чем богаты. Играть на любых условиях и при любой погоде. Привыкли к тому, что перемещение провинциала в столицу – это праздник. Или предвкушение. Если под словом ПРАЗДНИК понимать не праздность, как таковую, а ускорение ритмов жизни, подогреваемое звуками му…. И собственным красочным воображением, конечно.

Неважно, предприимчив провинциал или застенчив. Он всегда хоть немного, да предприимчив по ситуации. И настолько же застенчив. Но свежую кровь в жилы столичных окраин поставляет он. Как никто другой. Окраина мегаполиса и есть всамделишнее место пребывания на ближайший отрезок жизни. Как бы он не стремился закрепиться в географическом или в административном центре столицы, объективно выбрасывает оттуда тугая пружина столичной жизни. Центр не пропускает его в себя. Музеи и архитектурные достопримечательности не в счет. Они существуют не для пропуска провинциала вовнутрь, как, например, цирк или зоопарк. Они - для защиты от проникновения, они - для иррационального чувственного шока, для культурного паралича. Так уж там, в столице, расположены силовые поля оформившегося, окопавшегося и жестко структурированного социума. Неспроста, разбогатев, провинциал предпочитает загородный дом шикарной городской квартире. В центре города провинциал скользит по глянцевой поверхности. И подчас не может за нее зацепиться. Потому он вырывает на ней (или уже В НЕЙ?) узкие административные щели для своих. Чтоб было куда забежать и отдышаться. Провинциалу неуютно в столичном ландшафте. Там обжито до него теми, кто высокомерно прожил и уже ушел оттуда. Ему их не понять, не вычислить, аршином общим не измерить, на место не поставить. Придется делать сюжет, без них. Без бывших обитателей каменных мемориальных протезов. Без призраков. И без Дюма. Например, напялить кепку, взять, да и перестроить это до неузнаваемости. Чтоб и старожилы были теперь как бы не у себя, и неофиты не очень-то тушевались. Называется это урбанистический пейзаж, но все равно напоминает мечты вождей о слиянии города с деревней. Наращиванием этажности это не лечится.

Разумеется, если это не добрый старый бытовой конфликт с таким же, как он, заезжим провинциалом. Иногда это сходит за конфликт поколений или элит, но при внимательном анализе открывается, как безобразная драка между осевшими в городе провинциалами, и еще только в него въехавшими. В этом случае наблюдаем театральное упражнение с зеркалом. Сколь абсурдным и убогим не было бы действие одной стороны, непременно будет повторено и даже утрировано другой. Здесь наблюдается сходство ожиданий и полное совпадение представлений о должном поведении партнера, характерное для участников сюжета. Оказавшись в меньшинстве посреди нагромождения продуктов цивилизации и памятников культуры, провинциал при первой же возможности стремится если не к перестройке мышления сограждан и центра города, то уж определенно к размножению себя. Скорость и неприхотливость, проявляемая им на первых порах вхождения в столицу, помогает такому способу адаптации. Кроме общеупотребительного полового, часто использует почкование и размножение отростками. Через некоторое время обнаруживается, что провинциал склонен к тому, чтобы не столько адаптироваться к столичной среде, сколько адаптировать эту среду к себе. Преображая ее до неузнаваемости.

Здесь надобно быть внимательным. Как только сверху поступает социальный заказ на эпическое полотно о юности очередного вождя – считают, что технология провинциализации столицы восторжествовала. И, таким образом, технологизм провинциала вступил в следующую фазу развития. Фазу, которую биологи чаще именуют дегенерацией.

Спрашивают, чем рефлексивная позиция субъекта отличается от метапозиции. Ну, той, которую он занимает по отношению к кому бы то ни было. Или к чему бы то ни было. Полагаю, что отличие состоит в следующем. Рефлексивная позиция - персональное достижение человека. Она – продукт переживаемого им состояния. Это следствие мук его нереализуемости. Нет возможности ее захотеть, и потому заполучить. Или захотеть, и занять ее. Тут душой потрудиться нужно. Рефлексивная позиция выращивается из собственного рефлексивного опыта. «Опыт, сын ошибок трудных», - это Пушкин. Такую позицию, в отличие от позы, не позаимствуешь у соседа. И в магазине не купишь. Метапозиция же напротив, дает возможность не утруждать себя содержанием того, по отношению к чему она выстраивается. Понятна и удобна, оседлавшему ее. Как в давней студенческой репризе, адресованной первокурсникам: «Вы с надеждой, смотрите в будущее, а мы с усмешкой смотрим на вас!».

Провинциализм предполагает не только технологичность, но внушает некоторый оптимизм. Имею в виду оптимизм, который в эволюции сопутствует факту воспроизводства. И если сопровождается еще и непременным желанием неофита состояться в новой среде, а не быть поглощенным ею, то обречен еще и на рефлексию. Разумеется, если он на нее способен. Полагаю, что у него все впереди. И в этом смысле мы с ним заодно… Так вот, милостивые судари и сударыни! Не соблаговолите ли Вы сообщить, как мне короче проехать до Парижа?

Автор: Юрий Котляревский